Упр.1 Юнит 4 Урок 161718 ГДЗ Happy English Кауфман 10 класс
- Read the story for detail. Use the wordlist below and the dictionary for help.
И вот, спустя шесть лет, она снова увидела его. Он сидел за одним из маленьких бамбуковых столиков. Перед ним стояла высокая тарелка с фруктами, и он очень осторожно, в своей «особой» манере, чистил апельсин. Должно быть, он почувствовал, как она узнала его, когда поднял глаза и встретился с ней взглядом. Невероятно! Он не узнал её! Она улыбнулась, а он нахмурился. Она подошла к нему. Он закрыл глаза, но, открыв их, просиял. Он отложил апельсин и отодвинул стул. Она вынула маленькую тёплую руку из муфты и протянула ему.
«Вера!» — воскликнул он. — «Как странно. Правда, на мгновение я тебя не узнал. Пожалуйста, садись. Ты уже пообедала? Не хочешь кофе?»
Она поколебалась, но, конечно, хотела кофе.
«Да, я бы хотела кофе».
И она села напротив него.
«Ты изменилась. Очень сильно изменилась», — сказал он, пристально глядя на неё. — «Ты прекрасно выглядишь. Я никогда прежде не видел тебя такой красивой».
«Правда?» — Она подняла вуаль. — «Я не очень хорошо себя чувствую. Я не выношу такую погоду, знаешь».
«О, нет. Ты не любишь холод…»
«Ненавижу его». Она вздрогнула. — «А хуже всего то, что чем старше становишься…»
Он перебил её:
«Извини», — и слегка постучал по столу, подзывая официантку. — «Принесите, пожалуйста, кофе со сливками».
Затем он обратился к ней:
«Ты уверена, что ничего не хочешь поесть? Немного фруктов, например. Здесь очень хорошие фрукты».
«Нет, спасибо. Ничего».
«Ну, тогда договорились». Он снова взял апельсин и улыбнулся чуть шире, чем нужно. — «Ты говорила: чем старше человек становится…»
«Тем холоднее», — засмеялась она.
Но она думала о том, как хорошо помнила этот его приём. Шесть лет назад он постоянно перебивал её, и это ужасно её раздражало. Ей казалось, будто он внезапно закрывал ей рот рукой посреди разговора, отворачивался и занимался чем-то другим, а затем убирал руку и с той же слегка преувеличенной улыбкой снова уделял ей внимание.
«Тем холоднее!» — повторил он её слова. — «Ах, ты всё ещё говоришь то же самое. Но есть ещё одна вещь, которая в тебе совсем не изменилась, — твой прекрасный голос, твоя чудесная манера говорить. Тебе достаточно произнести одно слово, и я узнаю твой голос среди всех остальных. Не знаю, в чём дело, но я часто задавался вопросом: почему твой голос так прочно запоминается… Ты помнишь тот первый день, который мы провели вместе в Кью-Гарденс? Ты так удивилась, потому что я не знал названий ни одного цветка. Я до сих пор слышу, как ты произносишь: “Герань, бархатцы и вербена”. Эти три слова — всё, что осталось у меня от какого-то забытого небесного языка. Ты помнишь тот день?»
«О да, очень хорошо».
И всё же в её памяти от того дня сохранилась совсем другая сцена. Множество людей пили чай в китайской пагоде, а он вёл себя как сумасшедший из-за ос: пытался отогнать их и размахивал соломенной шляпой. Людей, пивших чай, это забавляло, а она страдала. Но теперь, когда он говорил, то воспоминание поблекло. Его воспоминание было правдивее. Да, это был чудесный день, наполненный геранью, бархатцами, вербеной и тёплым солнечным светом.
Потом возникло другое воспоминание. Она увидела себя на лужайке. Он лежал рядом с ней и вдруг, после долгого молчания, повернулся и положил голову ей на колени.
«Я хотел бы, — сказал он тихим, встревоженным голосом, — я хотел бы принять яд и умереть прямо здесь и сейчас».
Она склонилась над ним.
«Ах, почему ты так говоришь? Я не могу это слышать».
Он тихо застонал, взял её руку и прижал к своей щеке.
«Потому что знаю: тогда я полюблю тебя ещё сильнее — гораздо сильнее. И буду ужасно страдать, Вера, потому что ты никогда, никогда не полюбишь меня».
Теперь он выглядел гораздо лучше, чем тогда. Сейчас он походил на человека, который нашёл своё место в жизни. Должно быть, он разбогател. Одежда на нём была очень хорошего качества, и тут он достал из кармана русский портсигар.
«Не хочешь закурить?»
«Да, пожалуй».
«Они выглядят очень хорошо».
«Я тоже так думаю. Их специально для меня делает один маленький человек на улице Святого Джеймса. Я курю не очень много. Я не такой, как ты. Но если уж курю, сигареты должны быть превосходными, очень свежими. Курение для меня не привычка, а удовольствие — как духи. Ты всё ещё любишь духи? Ах, когда я был в России…»
Она перебила его:
«Ты действительно был в России?»
«О да. Я провёл там больше года. Ты забыла, как мы раньше говорили о поездке туда?»
«Нет, не забыла».
Он слегка усмехнулся и откинулся на спинку стула.
«Разве это не удивительно? Я действительно совершил все путешествия, которые мы планировали. Да, я побывал во всех местах, о которых мы говорили. На самом деле последние три года я постоянно путешествовал: Испания, Корсика, Сибирь, Россия, Египет. Остался только Китай, и я собираюсь побывать и там».
Пока он говорил, она почувствовала, как странный зверь, так долго спавший в её душе, проснулся, вскочил на ноги и голодным взглядом уставился на далёкие края.
Но вслух она сказала только:
«Как я тебе завидую».
Он согласился с ней.
«Это было удивительно, особенно в России. Россия оказалась именно такой, какой мы её представляли, и даже больше — намного больше. Я даже несколько дней провёл на речном судне на Волге. Ты помнишь песню лодочника, которую когда-то играла?»
«Да».
Она начала мысленно играть эту песню, пока говорила.
«Ты когда-нибудь играешь её теперь?»
«Нет, у меня больше нет пианино».
Он удивился:
«А что случилось с твоим прекрасным пианино?»
Она слегка скривилась.
«Продала. Много лет назад».
Он не стал продолжать эту тему.
«Жизнь на реке — это нечто особенное, — продолжил он. — Через день или два ты уже не можешь представить, что когда-либо знала другую жизнь. Необязательно знать язык: ты ешь вместе с людьми, проводишь с ними день, а по вечерам там бесконечно поют».
Пока он говорил, она услышала громкую и трагичную песню лодочника и увидела лодку, плывущую по темнеющей реке.
«Да, мне бы это понравилось», — сказала она, поглаживая муфту.
«Тебе понравилось бы почти всё в русской жизни, — тепло сказал он. — Там всё так непринуждённо, так естественно и свободно. А крестьяне просто замечательные. Они настоящие люди — да, именно так. Даже кучер, который везёт тебя, принимает участие во всём происходящем. Я помню один вечер: мы — двое моих друзей, жена одного из них и я — отправились на пикник к Чёрному морю. Мы взяли с собой ужин и шампанское и ели и пили на траве. Пока мы обедали, к нам подошёл кучер.
“Угощайтесь солёным огурчиком”, — сказал он. Он хотел поделиться с нами. Мне это показалось таким правильным… Ты понимаешь, что я имею в виду?»
И в тот момент ей показалось, будто она сидит на траве рядом с таинственным Чёрным морем, чёрным, как бархат. Она увидела повозку и небольшую группу людей на траве; их лица и руки белели в лунном свете. Рядом с ними, положив ужин на ткань, сидел кучер.
«Угощайтесь солёным огурчиком», — сказал он. Хотя она не совсем понимала, что это такое, она увидела зеленоватую стеклянную банку и втянула щёки: огурец оказался ужасно кислым.
«Да, я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду», — сказала она.
«Какой ты замечательный слушатель, — сказал он. — Когда ты смотришь на меня своими дикими глазами, мне кажется, что я могу рассказать тебе то, о чём никогда не говорил ни одному человеку».
Была ли в его голосе насмешка или ей только показалось? Она не могла быть уверена.
«До встречи с тобой я никогда ни с кем не говорил о себе. Как хорошо я помню тот вечер, когда принёс тебе маленькую рождественскую ёлку и рассказал всё о своём детстве. Я был так несчастен, что убежал и два дня прожил под телегой во дворе. А ты слушала, твои глаза сияли, и мне казалось, что ты заставила слушать даже маленькую ёлку, словно в сказке».
Но она помнила тот вечер совсем иначе: маленький горшочек с икрой стоимостью семь шиллингов и шесть пенсов. Пока она ела икру, он смотрел на неё — одновременно восхищённый и потрясённый.
«Нет, правда, это всё равно что есть деньги. В такой маленький горшочек невозможно положить семь шиллингов!»
И он принялся за сложные подсчёты.
Но теперь — прощай, икра. На столе стояла рождественская ёлка, а маленький мальчик лежал под телегой, положив голову на дворовую собаку.
«Собаку звали Босун», — радостно воскликнула она.
Но он не понял.
«Какую собаку? Твою собаку? Я совсем не помню никакой собаки».
«Нет, нет. Я имею в виду дворовую собаку, когда ты был мальчиком».
Он рассмеялся.
«Неужели? Знаешь, я забыл об этом. Кажется, прошло столько лет. Не могу поверить, что прошло всего шесть лет. Тогда я был ещё ребёнком».
Он постучал пальцами по столу.
«Я часто думал о том, как, должно быть, надоедал тебе. А теперь прекрасно понимаю, почему ты написала мне то письмо, хотя в то время оно чуть не погубило меня. Недавно я снова нашёл его и смеялся, перечитывая. Оно было таким умным, таким точным портретом меня».
Он поднял глаза.
«Ты уже уходишь?»
«Да, боюсь, мне пора», — сказала она, сумев улыбнуться.
Теперь она поняла, что он насмехался над ней.
«О нет, пожалуйста, — умолял он. — Не уходи ещё хотя бы минуту». Он схватил одну из её перчаток со стола и сжал её, словно это могло удержать её.
«В наши дни я вижу так мало людей, с которыми можно поговорить, что превратился почти в дикаря. Я не сказал ничего, что могло бы тебя обидеть?»
«Ни капельки», — солгала она.
Но, наблюдая, как он мягко проводит её перчатку между пальцами, она почувствовала, что её гнев постепенно угасает. К тому же в этот момент он был больше похож на себя прежнего, каким был шесть лет назад.
«На самом деле я хотел тогда стать чем-то вроде ковра, по которому ты могла бы ходить, чтобы острые камни и грязь, которую ты ненавидела, не причиняли тебе боли. А однажды я захотел превратиться в волшебный ковёр и перенести тебя во все те края, которые ты хотела увидеть».
Пока он говорил, она подняла голову, словно выпила что-то. Странный зверь в её душе начал мурлыкать.
«Мне казалось, что ты одинокее любого человека в мире, — продолжал он. — И всё же, возможно, ты была единственным человеком в мире, который действительно был жив».
Он тихо говорил, поглаживая перчатку.
«Боже мой! Что же она наделала? Как посмела так оттолкнуть своё счастье? Это был единственный мужчина, который когда-либо её понимал. Неужели уже слишком поздно? Неужели ничего нельзя изменить? Она была той самой перчаткой, которую он держал в пальцах…»
«И ещё то, что у тебя не было друзей и ты никогда не умела дружить с людьми. Я прекрасно понимал это, потому что у меня тоже не было друзей. Всё осталось по-прежнему?»
«Да», — прошептала она. — «Всё по-прежнему. Я так же одинока».
«Я тоже», — мягко усмехнулся он. — «Всё так же».
Внезапным движением он вернул ей перчатку.
«Но то, что казалось мне тогда таким загадочным, теперь совершенно ясно. И тебе, конечно, тоже. Всё дело в том, что мы оба были эгоистами, настолько погружёнными в себя, что в наших сердцах не осталось места для кого-то ещё. Знаешь, в России я начал изучать устройство мозга и понял, что мы вовсе не были особенными. Это довольно распространённое состояние…»
Она ушла. Он сидел ошеломлённый. Потом попросил официантку принести счёт.
«Но сливки не тронуты, — сказал он. — Пожалуйста, не включайте их в счёт».
